Забавный постулат смеховой культуры - дать выход звериному началу.
Но ведь человек ведет себя зверем в повседневности.
Средневековье же, типа, офигительно няшным было, все добряшки, милашки, слушают бога и только в карнавал что-то себе позволяют...
Звериное, зажатое церковью, вполне находило себе выход в повседневном бытовом насилии. Всегда оно себе выход находит… Как выйдет - сразу и обхохочешься...

Улитки со склонов Фудзи

Цивилизация выросла на том, что мы можем оперировать пересказами. Не обязательно самому проверять все через собственные ошибки, мы даже проповедуем, что учиться надо исключительно на чужих. Иногда может показаться, что мы боготворим знания, но боготворим мы информацию, то есть то, чего мы раньше не слышали (!). Если это эксклюзив, если у нас есть надежда, что информация редка и мало кто ее знает, мы начинаем гастроль. Сообщи человеку что-то, чего он не слышал, и ты звезда, ну хотя бы на пресловутые 15 минут. Эта озабоченность информацией, передаваемой устно, дает такие до смешного печальные ситуации, когда слова академика с легкостью побиваются словами соседки бабы Зины. Но боготворим мы именно устную информацию, личное знакомство с “источником” ценность информации утраивает как минимум (возможно, потому, что говорим мы значительно дольше, чем пишем). А уж если наш “источник” имеет в социальной иерархии пент-хаус с видом на кабинеты правительства, то гастроль мы обставляем с помпой и кордебалетом.

Треугольнички

Стену я увидела сразу. Она сияла.

Хотя вокруг были звезды.

На губах складывались и падали слова —  последняя стена. Край света.

То есть край мира.

Край, за которым нет ничего, за который невозможно ступить, потому что там некуда наступать.

Но и падать некуда.

Последняя стена, с треугольниками.

У меня, оказывается, с собой тоже был треугольничек.

Я подошла и приложила его к стене. Моргнула. И уже не видно — где здесь мой треугольничек, а где чужие.

Они были разные, но одинаковые.

Мой треугольник, этот мой «вклад» в Стену — мои дела, моя личность, моя жизнь —  не лучше и не хуже всех остальных. Он просто растворился во всех остальных вещах этого мира.

В крайней тоске и раздраженности от такой тщеты, я отвернулась от Стены, чтобы уже уйти от этого края куда-нибудь.

И тут увидела Бога.

Он сидел … В пустоте меж звезд, по-турецки или по-йогински, кому как нравится, и отрешенно смотрел вдаль — во вселенную. Я тоже туда посмотрела — планеты, звезды, туманности — эдакий парк печальных развлечений, весь в инфернальных огнях.

 

Что меня смутило в этот момент, так это то, что у него есть затылок, ну такая слепая зона, и что Бог нифига не всевидящее око.  Я вот ему хоть плюнуть могу на проплешину. Хотя не помню, была ли у него проплешина.

Он не обернулся посмотреть кто пришел, хотя логично — сколько нас таких ломится к этой стене со своими достижениями, в надежде получить медальку за правильную жизнь?! У него бы уже шея давно перетерлась — за каждым  смотреть… И я пошла прочь, даже ничего не спросила у Бога, что непонятного-то? Что спрашивать?! Я усмехнулась и пошлепала по тропе межзвездного мрака мимо.

И проснулась.

В очень дурном настроении, и не вспомню, когда у меня было столь же раздосадованное состояние ума. «Все зря» — вопила во мне «якалка»!  И «якалку» было не заткнуть. Больше ведь и нет ничего внутри, самое родное – это «я». И ему, этому родному, было больно. Больно от того, что все осыпалось – заслуги, уровень игры, карма, лут – ничего нет. Вернее, ничто из этого, как оказалось, не имеет ценности. Ты не можешь стать любимчиком у бога, не можешь по-настоящему выделиться среди людей – твой сияющий и такой важный для тебя треугольничек – кусок мерцающей мозаики, где от части смысл целого не меняется… И вносить свой вклад никто от тебя не требует, ты сам ломишься на край Вселенной со всем своим скарбом, а мог бы гулять…

 

Самое лучшее в этих треугольничках, что это не фантазия. Что это приснилось. Какая-то часть меня стучалась к моей «якалке», чтобы успокоить ее среди мира гламура и понтов; какая-то часть меня, показала, как и было прошено, Бога и смысл жизни – все показала. Так хорошо показала, что я ушла в депрессию на пару лет, а еще через пару-тройку смогла понять, о чем был сон. Он был о свободе. Нет греха, нет вечной кары, нет вечных «должен». Но есть звездная дорога и есть бег в хомячьем колесе. Можно гулять все отпущенную мне вечность, а можно заняться «хомячьим фитнесом» по наращиванию неизменяемого треугольничка. И я выкинула все книги про духовный рост, третий глаз и прочие перлы по экстатическому закатыванию глаз вместе с понтами)))

Авторское право

Сиди и смотри на трещину в потолке.

 

Можно представить себе период упадка,

несуществующие корни травы и свисающую паутину.

Или упадок в Макондо, банановую кампанию, оплетенные лианами углы и стены  чего-то там….

Созерцание – это не добродетель, это отказ от “делать”, когда ты не знаешь, что именно “делать” с окружающим миром.

Да и не хочешь знать,

ведь своеволие запрещено и карается

И ты опускаешь руки:

где нет своеволия, там нет творчества.

И когда появляется хрупкая мысль, идея…

ты вспоминаешь, что все в руках божьих, включая волю.

Отпускаешь идею, садишься на пол и разглядываешь трещину в потолке.

Надеясь на Борхеса,

уповая на пятна ягуаровой шкуры  и письмена, скрытые в них.

 

Я просто смотрю на трещину в потолке –

когда на все — воля и копирайт Бога, я могу быть только переводчиком.

К черту метафоры

Проблема сравнений, метафор заезженных не в том даже, что они на зубах навязли и вместо игры воображения вызывают отрыжку… Проблема в том, что из-за  частотности их употребления мозг реагирует на них как на правду, они лишаются образности, они нависают над нами хуже глыбы реальности, и мы начинаем жить в соответствии с образом, в соответствии с нашими представлениями о реальном объекте, лежащем в основе образа и с нашими представлениями о физических границах, свойственных этому объекту.

Все эти чертовы дороги жизни, змеи, поедающие свой хвост, яйца новой жизни… Эти три, кстати самые опасные, потому как нагло и без очереди заполняют картину мира.

Жизнь как дорога. Ок. Дорога откуда и куда? Из мамы в яму? Тогда смысл в ее прохождении? Единственный, который напрашивается, — безысходность. Он шел дорогою прямой… Молодец, от курса не отклонялся. Быстро, чеканным шагом, не сворачивая торопился куда? Окончить путь. Зачем тогда нам эта метафора?

Но она в головах засела, и все упорно говорят о необходимости пройти дорогу жизни, словно бы у нас есть шанс отказаться от путешествия… Все, что дает этот образ, – требование идти!

Иди, не стой, развивайся, не дай же бог тебе успокоиться и там на пенек сесть, пирожок съесть. Собственные демоны общественного одобрения тебя сгрызут на этом пеньке – за бездействие. Беги, Форест. . Вдруг не успеешь… на собственные похороны…  «Дорога жизни» — это языковая и мыслительная ловушка, она дает иллюзию продвижения и прогресса… И в этом предложении мы обычно замечаем только слово «дает», а вот слово «иллюзию» не замечаем, фильтр, господа, не позволяет.  Если фильтр сломать, сломается метафора, а с ней вместе картина мира, этого мы не любим, само собой…

 

А эта чертова змея, кусающая свой хвост. Экспроприированный познавателями всех мастей символ вечности и времени, пожирающего самого себя, радостно оброс смыслом самоедства, самопрепарации, бесконечного путешествия по собственным заблуждениям и иллюзиям… И не проговаривается размыкание круга, отращивание ног и путешествие по прямой… Зачем? Ведь мы снова упремся в образ дороги – «у меня есть ноги, я умею ходить и поэтому иду».

Перекресток

Плох тот ученик, что не превзошел своего учителя. Вроде да Винчи сказал, хотя кто знает…

Фигуры учителя и Учителя — серьезно обмонструозились последнее время. Одна потеряла приобретенный было в ХХ веке социальный статус и снова стала обслугой, вторая деградировала до коучинга, шоу-бизнеса…

Но эти метания по социальной лестнице не так интересны, более веселые вещи — в массовом сознании. Все еще пытается несознательное коллективное бессознательное свалить с себя всю ответственность за интеграцию в ноосферу своих отпрысков, давит как заведенное на кнопочку “образовательно-воспитательная роль учителя”.

Те же, индивидуумы, что вроде бы взялись за индивидуальные поиски знания, в первую очередь ищут не знания, а Учителя, свято уверовав, что без передачи мантру им никто не скажет.

На лицо, хотя, нет, кажется, на всю голову — очевидна тенденция — сам думать не хочет никто. Но ведь ни для кого не секрет, что если ты не делаешь выбор — его сделают за тебя, если ты не имеешь (не составил) собственного мнения —  тебе его состряпают и внушат… Если ты не думаешь — тебе вообще все условия создадут, чтобы и дальше не думал.

По сути фигуры учителя и Учителя всегда скрывали под мантией (хитоном\тогой\сари) — только одно знакомую рожу — Трикстера. Мы кому-то еще сопротивляемся из упрямства или опасений, но учителя… — к ним мы приходим сами, отдаем им мозг и душу и позволяем полоскать как угодно, потом еще это ополоски цитируем на каждом углу и при каждом удобно-неудобном случае. Мы позволяем заполнять себя — другим людям, веря как в детстве, что “папа\мама лучше знает”. Мы словно бы всерьез верим, что кто-то знает как правильно жить, как правильно ходить… Говорят, собак специально выводили так, чтобы уровень их психики остался щеньим, чтобы подчинялись… А кто выводил нас, что мы так охотно соглашаемся младенчествовать всем мозгом?!

Весна и медведи

Не уверена, что все имеет начало. Чаще мы выбираем условную точку отсчета и говорим потом в любые свободные уши “все началось с того…”. Если позволить памяти хулиганить так, как ей это привычно, то все началось с разбора сочинений о весне. Кажется, это был третий класс. Учительница не сдержала троллинский порыв и зачла нам перл одноклассника “пришла весна, медведь вылез из норки”. /и все засмеялись/ Память говорит, что это был первый раз, когда я задумалась о редактуре. Чушь, конечно. Я тогда о ботиночках думала темно-бордовых с чудным таким ремешочком с сердечком на конце. Или о том, что не сделала домашку по природоведению. Я ведь не помню! А вот сосисочную вязь размышлений об информации со школьными воспоминаниями помню лучше, хотя тоже с точкой отсчета затруднюсь.

Озабоченность началом — она сюжетная, потому что если с нами не случилось какой-нибудь органического свойства беды в бескрайних извилинах мозга, мы тяготеем к сюжету: завязка, развитие, кульминация, развязка. Мы все подряд обвешиваем этой гирляндой, мы через нее мир познаем. Что странно при таком раскладе, так это количество людей, имеющих трудности с писаниной, и с устным изложением. Думаем мы сюжетно, а говорим и пишем, как попало. Вопрос в том, что и куда попадает.

Поэтому вернемся к медведю в норке. Класс хохотал долго, парень был малиновый от стыда… Но в чем его вина? Видел ли этот городской мальчик медведя? Скорее всего да — в цирке или в зоопарке. Знал ли он что-либо о быте свободного медведя? Вряд ли. Я была помешана на Звереве, Сетон-Томпсоне, Бианки, я в районной библиотеке вычитала всю полку… Я знала из книг, что медведь спит в берлоге, но я не имела ни малейшего представления о том, как эта берлога выглядит. Это было абстрактное понятие, условность “это так, потому что это так”. А вот этот мальчик книг про медведей не читал, он, может, вообще книг не читал или читал фантастику и приключения. Он не был знаком с медведем, так как я. Но оказался знаком с типовым “домом” для животных — норой. Там медведя и поселил… Мог он исправить свою ошибку? — Нет. Говорить и писать можно лишь о том, о чем имеешь представление. Иначе непременно оконфузишься.

Маленькие люди в литературе

Есть такие мысли… Как засохшая болячка на коленке. Вроде забыл про нее, сидишь, кукле голову сворачиваешь, а тебе «а ну-ка сиди смирно, еще 20 человек в очереди» и ты смиряешься и сидишь минут пять наверное, потом шило в жопе приходит в движение, но на тебя предусмотрительно наново зыркают. Тоска. Ты задираешь ногу на стул, чтоб было куда уронить отягощенную несправедливостью голову, и тут этот запах. Запах засохшей болячки! Украдкой оглядываешься, выдыхаешь удрученно для виду и начинаешь самозабвенно болячку отковыривать и маленькими крошками отправлять в рот… У Мамлеева мальчик Петя так самого себя съел… У меня, может, тоже бы получилось, в переносном смысле, я гений самоедства, даже признанный в узких кругах… Но всегда что-то отвлекало… Но вот мысль эта, которая как болячка засохшая, ну вы помните… Стыдная мысль такая о литературе. Мне всегда о литературе думать стыдно — читала мало, на филфаке училась плохо… Я исхитрилась даже Шекспира не прочитать, куда уж мне о литературе! Но тут как с болячкой — пока никто не видит…
В общем, мысль такая. Пока все обсуждали величие своих национальных литератур, излюбленный их герой расплодился хуже плодовой мушки и начал тихохонько пописывать сам да в журнальчики присовывать … Критики всполошились, дескать, как свежо, из-за «Наивно. Супер!” все вообще свихнулись… И прозевали суть. Это уже не литература о маленьком человеке. Это мы, маленькие человеки, пишем себе литературу. И про шинель, и про нос, и по неурочный чих в спину, и про выпавшую прокладку на пляжУ… Маленькие и делаем по-маленькому, для себя, на покет-бук чтоб хватило. И жанры потихоньку меняются. Сгинул роман-путешествие. Великие и отважные путешествовали, на озеро Чад, например. А мы дошли до бульвара городского и уже прониклись материалом тысяч на 10 знаков, или как любит говорить один филолог-старовер — четверть авторского листа.

Великие и отважные решали моральные дилеммы, ну там быть или не быть, повеситься или под поезд, мы же, маленькие, от высоконравственного главного героя отказались, потому что главный герой — это мы. И за себя своей маленькой литературой боремся, за свое обычное человеческое право — быть мудаками!

Личное присутствие

Любимая НЛПешная рекомендация — давить на собеседника примером из личной истории. Такую подачу можно отбить только своей историей, не менее драматичной или поучительной. Личный опыт неоспорим. Вовсе не важна такая «мелочь», как  неверная трактовка полученного личного опыта. Мы не приемлем пересмотра своего опыта с чужой колокольни, да и себе этого не позволим. «Я лично видел» – это конец любой дискуссии. Чужая информация нам интересна ровно до тех пор, пока она касается неизвестных нам вещей. Даже шапочное знакомство с темой обесценивает для нас все слова собеседника.

Книгохранилище

— Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Я хочу стать собой.

 

Я долго ковырялась в детских травмах, потом в подростковых конфликтах, потом в неосознанных оппозициях представлений о мире… Где-то на излете этого погружения в голову пришла простая мысль и оттого страшная: человек – всего лишь сборник цитат. Наш геном – цитата геномов наших родителей, наши ужимки, жесты, походка, интонации – все это позаимствовано у каких-либо персонажей  спектакля «Познание мира». Мы познаем все через сравнение. Ранее увиденное-услышанное сравниваем с позже увиденным-услышанным, выбираем, компилируем. Мало кто и мало в  чем может выбирать из чего компилировать. Ранние впечатления, младенческие – не подвластны сознательной корректуре – мы видим и слышим только то, что нам позволили увидеть и услышать. Став старше, мы уже начинаем выбирать, но из того, что доступно и известно.

Есть расхожая фраза «перевернуло мои представления о мире» — это когда в стандартные набор впечатлений и доступной информации по велению судьбы или вилянию хвоста сферического осла в вакууме в нашу  жизнь просачивается информация, отменяющая полностью или частично полученную ранее информацию. Собственно, все строительство личности, равно как и  духовный рост сводится к компиляции, или, в особо удачных случаях, к творческой компиляции. Как-то читая сочинения одного из книжных червей и погружаясь в излюбленную атмосферу библиотеки, я «получила» (не могу придумать более точного слова, чтобы отразить случайность возникновения образа) образ человеческой личности – как библиотечный ящичек с маленькими картонными досье на книжки из каталога библиотеки. Мы – ходячие картотеки, и пресловутая разница нас от момента к моменту – разница в том, какие карточки были задействованы. Вот ты наблюдаешь скандал в автобусе и в зависимости черт знает от чего, может даже от положения планеты относительно центра галактики и влажного северного ветра, ты перечитываешь внутреннюю карточку о библии, о Ницше или о бабе Зое… Один случайный (случайный потому, что никто не может объяснить, почему выбрал ты или иную карту) выбор волочет за собой следующий, который цепляет попутно грязный ком ассоциаций, и вот ты уже почему-то листаешь карточки с воспоминанием о том, как на уроках домоводства готовил драники, вслед за чем вспоминаешь, что дома кончились свечки…

Мыслители некоторые настаивают, что надо отключать этот внутренний монолог. Наверное, да, надо. Именно во время такой, правда, очень короткой отключки я и увидела образ картотеки. И, да, произошла остановка мира в том смысле, что личность рассыпалась, ну та личность, которая предмет гордости, самопознания и выделения себя из общей человеческой массы. «Да кому вы страшны, вы ведь всего-навсего колода карт!». Карточек.  Я осталась без личности, но с ощущением какого-то внутреннего «Я». Кто-то же листает-перебирает их… «Кто-то» тут же подсунул мне из внутренней картотеки понятия эгрегора, улья, роя и толпы. Надсознание, возникающее над некоторым скопищем живых существ, отличающееся от сознания каждого представителя этого скопища. Знания, продуцирующие знание. И внезапная нахлынувшая нежность ко всем книжкам в доме, как к символическим объектам, отражающим суть человека, ну и меня, да)))).

МАМОНТЫ

Наша базовая потребность в информации! Древняя как полусгнившие бивни мамонта. Кто предупрежден, тот вооружен, а значит, успевает отбить атаку соседнего племени или успеть в день, когда слона делили, ровно к началу раздачи. А там слово за слово, дошло и до писанины. Появились книжки и возможность знания коллекционировать. Дело это обозвали пищей духовной, потому что информацией человек стал объедаться до одури. Товарищи эзотерики пишут о гипер-развитии ментального тела, но это красивости. Мы просто обжоры. И обжорством (обоих видов) мы заедаем нашу базовую же тревогу.

Колода карт

Если вдруг разобрать себя – получается, что ты — сборище мыслей и цитат, которые себя додумывают, при том редко друг с другом соглашаются, внутренний раздрай — это не раздрай, а две конкурирующие мысли, думающие себя параллельно.

Вопрос не в том есть я физически или нет… Вопрос в том, что я, самоосознание – это не комплекс, не совокупность, но череда, а  то и чехарда мыслей и картин, усвоенных ранее, потому что для мозга совершенно одинаковы реальные события, которые он помнит из своей жизни и события, прочитанные в книгах, ведь и события, и книги мозг переживает постфактум, а сами события не переживает никто, кто бы мог про себя сказать «Я».

То есть личность вроде бы есть, только состоит она полностью из воспоминаний, у личности нет сейчас , потому что как только она начинает мыслить о текущем моменте, это либо словесная фотография, что крайне редко, чаще это нырок за воспоминанием или нырок за читанной мыслью, это всегда нырок из настоящего в уже известное, о настоящем личность не может думать, словно бы у нее нет мыслительного аппарата, возможно так оно и есть  — и мы  все крепки только задним умом, ведь и просчитывая будущее, мы опираемся на то что видели и слышали раньше про  такие события и такие возможности.

И в общем-то можно наконец поставить для себя точку в моральных и этических вопросах – это просто карточки, с записанными на них определениями, либо рассказы-упреки родных и авторитетных лиц, либо читанные книги

То есть это всегда чьи-то пожелания относительно того, каким тебе быть.

Всегда это подается как чья-то воля, но обставляется так будто это рост души – это ловушка, чтобы держать всех в узде.

Реальный духовный рост — это освобождение от иллюзий человечества, от чужих мыслей-выводов-императивов. До тех пор, до освобождения – нет «я», есть набор того, что кто-то создал до меня и что я теперь тасую как колоду, и даже не вполне уверена, что тасую я.